Исповедь старшины Васкова из рассказа "А зори здесь тихие"
Тяжелы мои воспоминания, но душа требует высказаться, требует облегчения. Живу в сердце я с тем днем, как с болячкой незаживающей, с раной, что не зарастается. Вроде бы год прошел, другой — а время не лечит. Вот оно что, правду говорят: некоторые вещи время лишь глубже вдавливает в память.
Звали меня тогда старшиной Васковым. Рота у меня была особливая. Наши девчата, как говорится, с характером — но кем я был тогда судить, кто какой? По каждому из них тоскую, по каждому душа кричит. Вера. Галя. Женька. Лиза. Соня. Пять судьб женских, пять жизней поломанных, а я живу, словно ничего не случилось, — какая ж это справедливость?
Запомнился мне особенно день первый — стоит перед глазами все как вчера: лес, туман над озером. Девчонки встали, силу духа показали, словно львицы перед врагом встали. И мне под стать они оказались, — как ни странно, в своих хрупких телах такие силы скрылись. Я ведь как к ним относился сначала? Капризные, думал, несерьезные. А они… эх, девоньки мои…
У нас там все по-быстрому оборачивалось, но каждый раз, как кому-то наделось, зубы стиснуть приходилось. И не только зубы — всю волю свою, всю боль свою в кулак сжав, чтобы только не выдать себя. Однажды, когда атака на нас пошла, я видел, как Галя сжав зубы, как зверь рычала — а ведь что там, казалось бы, девчонка молодая. Но стояла насмерть.
Тяжко вспоминать, как по очереди падали, все одно за другой. Лизу помню: как лягуха сыпью расплелась на земле, и уже ни вздохнуть, ни слово сказать не может, и глаза ее продающие все по мне бегали. Так и осталась лежать с тем взглядом страшенным.
Ни вернуть их, ни простить себя не могу. Вот, раз уж об этом заговорили, расскажу: всякий раз, как закрываю глаза, их лица передо мною. Вдогонку за ними бегу во сне, кричу — ни звука, ни ответа. И остается мне только проснуться в холодном поту да глядеть в темноту, пока свет утра не прорежет тьму.
Словно камень на сердце лежит — мне кажется, что всего того, что мной прожито и сказано, и что случилось, не искупить мне уже никогда ничем. Была б у меня хоть неделька той силы, той бодрости, чтобы дела исправить, а так… Так что ж, живу вот с этим грузом до конца своих дней.
Свои ошибки я почувствовал так явно только тогда, когда жизни девчонок закончились. Ветер ли принесет воспоминание или шорох ли листьев в лесу, — что-то да напомнит мне о них каждый день. Эти следы не смываются, не исчезают. Прощение ли будет когда или нет, я не знаю. Но остался я, Васков старшина, такой, каким был тогда, словно запечатан в тот день.
Вот она исповедь моя, вот она участь моя. Их жизни до конца моих дней предо мной лежат. А зорька-то уж не та, да и тьма по-другому на сердце ложится.